Краткий курс истории Почты России

Мораль

Утро начинается не с кофе: кофе это мерзкий, гнилой продукт индустрии еретической лжи семейников, Император запретил пить кофе. Поэтому мое утро, как утро каждого с достатком более тридцати пяти цвейгов в месяц, начинается с тростникового сиропа. Самого тростника у нас пруд-пруди, ведь мы живем "по эту сторону" Гвоздевого болота, а всякий в Нью-Эштене знает, что "гвоздевик" самый встряхивающий и, при том, вкуснейший из всех марок тростникового сиропа в этой стране. Впрочем, если говорить начистоту, то марка-то всего одна, поскольку производитель-то всего один, "Новый Порядок" или "Ордер", как говорят здесь, "на западе".

Стоп-стоп-стоп, вы не поняли. Производитель ВСЕГО всего один. То есть всё, что производится в империи для массовой продажи, это всё имеет единую маркировку, стандартизированное наименовение и, самое важно, - 80% доходов от всего проданного товара любого физического положения отходят этому "производителю", уже помянутому "Ордеру". Громадная корпорация, которой управляет совет неподконтрольных даже самому Императору потомственных кресловладельцев, - вот что такое Ордер. Ещё Ордер это гниющее кислотой серое небо, это сажа на запотевшем лбу городского жителя, по недальновидности решившего прогуляться по иссохшему бульварчику в погожий денек ("погожий" в данном случае означает день таких свинцовых туч, каковые не исходят агонией кислотного дождя). Ордер это прожиточный минимум и скидочные талоны, это надсмотрщики с винтовками в заводских цехах и ржавые решетки в церквях.

Наконец, Ордер это тотальность. Концерну принадлежит, как уже сказано, вообще ВСЁ: пресса и телеграф не исключение. А по тому, что слышишь от кабацких заводил по вечерам, порой кажется, что и имперские алкаши на пятке носят фабричную маркировку, существуют только для бездарных провокаций и по утрам отправляются не к станкам и канавам, а к своим целиндроносным боссам на почтительнейший поклон.

Впрочем, то же можно сказать про любого "порядочного" или, как тут говорят, "официального" человека ("официальный" в данном случае значит ничто иное, как публичный, находящийся среди других людей, в обществе). Готов поклясться своей рукой, что каждый из нас замечает друг за другом и лживость интонаций, и фальшь улыбок, но мало кто понимает глубину всеобщих обманов. Мы все, и ваш покорный слуга в том числе, день за днем врем и изворачиваемся не то, что о своих бытовых мещанских настроениях, не то, что о своем восприятии власть предержащих - это всё у нас неизбежно "положительное, располагающее, приветствующее, дружелюбное", - но мы врем о чем-то много большем, о нашей внутренней оценке действительности. И это, я просто железно убежден, известно не мне одному.

Не хочу брать банальность: о религиозной лжи сегодня не свистит только самый безнадежно трезвый и благочестивый фельетонист, по недосмотру матушки природы имеющий под костью черепа известные консистенции и потому лишенный самомнения Первых Детей. Нет, это слишком пошло. Но вот взять труд: какой из мастеровых не спрашивал себя, почему кровать, на производство которой затрачено, в сущности, цвейгов двадцать-двадцать пять, продается Ордером за сотню? Вся Империя спит на гамаках, - ну не может быть так, чтобы мастеровые, управляющие и даже малограмотные рабочие, большинство из которых, впрочем, это старые и лишенные сил мастеровые или бугаистого типа юнцы (тощие и чахлые с первого же года своего труда на благо Его Величества утешают своей плотью плоть земную), не может так быть, чтобы все они себя не спрашивали: ПОЧЕМУ ТАК, А НЕ ИНАЧЕ?!

Но они молчат, а я уже не дома, уже не с с тростниковым сиропом в руках, а с серым карандашом и с вывеской "Висельнохолмский Подкомитет Подаяний в составе Нью-Эштенского Комитета Трат Населения при Имперском Управлении Экономии" над головой. Они молчат, но приходят ко мне, причем не только за "подаянием" - так в Эштене называют заработную плату, выдаваемую централизованно - но и за решением бытовых имущественных споров и прочего. И стоит им подойти ко мне, поклониться, протянуть руку и присесть, а может присесть сперва и только затем протянуть руку, как тут же мной схватывается их внутреннее настроение и читается эта обреченность спросившего, но отчаявшегося найти ответ.

А ведь найти его, в сущности, не так уж и трудно: сейчас в здесь, в колониях началось большое брожение и целые серии прокламаций, как бы их не отлавливали имперские жандармы, расходятся среди простых людей на ура. Но до нашего городишки, кажется, эти настроения не доходят и обрывочно, ведь даже рассказчик, к своему глубочайшему неудовольствию (видите?! ну вы видите?! вот до чего меня довело время, уже и изъясниться толком-то не могу, изворачиваюсь всё, из кожи вон лезу!), имел дело всего с парой-тройкой сомнительных с точки зрения официальной власти текстов. Но в них, в этих текстах скупых на слова, но щедрых на мысли бунтарей - душа эпохи и будущее народов.

География

Впрочем, душа эта в нашем городе решила спрятаться, как бы бредово это не звучало, прямо за его стенами, - все свои листки южные максималисты распространили в наиболее "свободной", если это слово тут уместно, рабочей среде, а именно среди лесорубов из поселка Подножный. Поселок гаденький, дома в нем ощущаются изнутри точно так же, как снаружи ощущается их отстутствие, но. Но за счет того, что поселок стоит посреди соснового леса, то есть вдали от заводских труб и городских нечистот, чувствуется для жителя Холма он, прямо сказать, как этакий филиал Рая в Аду. Впрочем, местным на это плевать: судя по ненароком подсмотренной мною статистике, жители Подножного кончают с собой втрое чаще жителей других селений округа и, сверх того, три четверти из них совершают это с неизменной запиской. "Скучно".

Прямой противоположностью унылым лесорубам оказываются обитатели двух восточных деревень, вставших при этом к стабильному югу от нашего покрытого копотью городка. Конечно же, я говорю о рыбацкой Причальне и аборигенском Зеленоросье.

Причальня - смуглая, мокрая деревня рыбаков. Забавно, но примечательна многим: например, дома в ней имеют крыши, a la Цхи-Црах (как в Китае или в Японии - прим.). Мотивировано это, однако, соображением не национальной идентичности - просто городские помои сбрасывают аккурат в сторону деревни. Кроме залитых дерьмом крыш, испаряющих в город соответствующие благоухания, Причальня известна своими гробовщиками и лодочниками-могильщиками, развозящими мертвецов на подгорные могильники, разбросанные по противной нашей стороне громадного (площадью в девять Висельных Холмов) Стенающего озера. Несмотря на условия жизни, обитатели деревни в большинстве своем крайние оптимисты, отчего порой бывает не по себе.

А вот Зеленоросье, напротив вставшее подальше от городских стен, прямо в болоте, населено не сколько веселыми, сколько набожными людьми, что вдвойне странно: живя на болоте, эти фанатики ещё и являются аборигенами Нью-Эштена, иначе говоря коренными нинельцами. Глаза у них косые, а ноги длинные. Сама их деревня, надо сказать, отвечает своему населению взаимностью: все дома стоят на длинных и тонких сваях, все дома построены косо-криво. Зеленоросская церковь - тема отдельная и мрачная, тут же стоит упомянуть только о том, что она высокая, но старая и гнилая.

Помянешь черта, он и явится - загоготал соборный колокол и вся наше контора наконец спустилась с цепи. День иссяк, аве Матери! У самого золотого алтаря стоит епископ-сказитель Залек, перед ним на коленях в три ряда стоят семьи: городского головы и секретаря Окружного Управительного Комитета Петра Акакиевича Шнеерсона, старшего управляющего окружного отделения концерна "Новый Порядок" князя Бруно Карловича Руге, полицмейстера Ираклия Никоновича Шмулько. За ними пять членов все того же Окружного Управительного Комитета: секретарь Подкомитета Подаяний Диксон, секретарь Подкомитета Зданий Губельман, секретарь Подкомитета Продовольствия Дзержев, секретарь Подкомитета Меньшинств Зелин, секретарь Подкомитета Чистоты Плешкинский. Тут же позолоченная решетка, сто пятьдесят мест подле коей отведены для нас, то есть для конторских служащих, управляющих и мастеров. Сегодня наш Подкомитет пришел первым, поэтому стоим мы у самых задов своих верховодцев и почти не чуем вони городского быдла, которым забито остальное пространство собора, отделенное от "серых воротничков" ржавой железной решеткой. Босяки, торговки, рабочие. Слышно, как первые их ряды конфликтуют с нашими последними: тянут костлявые руки к карманам и цепочкам впередистоящих, стонут. Залек повышает тон, порой срывается чуть ли не на визг. Прогрессистам, а таких среди средняков немало, тяжело удержать смех. Посещение церкви есть обязательная процедура для каждого подданного Его Императорского Величества.

Выхожу из огромных черных ворот и смотрю с холма на город. Собор св. Мигеля - единственная каменная церковь в Висельном Холме, построен на том самом возвышении, где в первые двадцать лет существования нашего бесславного селения стоял эшафот для "употребления аборигенов по назначению, задуманному для них Матерью". Хороший, должно быть, вид когда-то был, но то давно минувшее. Сейчас куда ни глянь отсюда, всё одно. Кирпич, гнилые деревяшки, закопченная черепица. Туман или смог, - всё одно, - не дает увидеть ни озера, ни гор, ни леса.

О городе непосредственно можно сказать не так уж и много: управляет им Окружной Управительный Комитет в совещании с управляющим советом местного отделения "Нового Порядка"; строили его стихийно, особо не беспокоя себя такими маловажными вопросами, как обеспечение хотя бы минимальных удобства и адекватности городской среды. Имеем то, что имеем: один единственный проспект, то есть попросту широкая улица, существует для соединения городского холма с заводским, итогом чего толпы сонных рабочих утрами и вечерами слоняются с одного острова рабского труда на другой. Все прочие городские артерии суть одинаковы - узкие, тесные, заплеванные и загаженные донельзя.

Живем мы все в одной куче, но на разных этажах: служащие обитают на первых, все остальные либо в подвалах, либо на верхних/чердаках. "Высшая власть" существует, правда, отдельно, - причем во всех смыслах, вплоть до задумки и реализации ими собственного воображаемого мирка. Солдаты тоже селятся вне общей массы, у них есть распиханные по окраинам казармы.

В общем и целом, жизнь здесь гнилая. Конечно, я не поэт и не гений пера, но, надеюсь, написанного здесь хватит для понимания природы нашего города. Если эти сведения хоть сколь-нибудь помогут вам по прибытии в Висельный Холм, мой скромный труд не пройдет напрасно.

Жму руку, 

Ваш добрый сопартиец,
Л. Зурабов