Действующие лица

Вечера в лесу близ виселицы

 - Сало уронили! - заверещал толстяк, когда низкокачественный стул окончательно осознал невозможность продолжения своих страданий.

Залилась смехом комната, люди спешили забраться в эту свежую, мимолетную отдушину пьяненького веселья, редкого и оттого очень ценного. Похрюкивая, гоготал и сам виновник торжества, и разношерстные свидетели: благородного вида юнец, по студентскому обычаю одетый в гниющие лохмотья с ярко выраженными гнидами, униженно-оскорбленного типа мелкий купец, поливавший свою мохнатую грудь пивом, даже толпа мрачный рабочих покашливала смешками и расходилась пошлыми (в данном случае "пошлый" - значит заезженный, неоригинальный) шуточками. Был среди них, впрочем, один паренек, которого сложившаяся оказия не забавляла.

Не подумайте, он не высокомерное рыло, брезгливо смотрящее на всех и вся свысока, имеючи при том в росте всего сто пятьдесят два сантиметра, вовсе нет. Просто думал он, этот паренек, совсем о других вещах, и думал даже неосознанно: настолько ему привычны были собственные далекие фантазии и размышления о ночных делах в дневное время, что где угодно и когда угодно он проваливался в них с головой, забывая всегда обо всем на свете. Конечно, этакая манера отдавала и до сих пор в нем отдает грузной, не к возрасту почтенному пришитой инфантильностью: но как не быть таким, как не забываться, если ничего, кроме вращения ложки в огромном котле с химикатами ты не делаешь в те 14 часов, что отведены Господином тебе под работу? Сверх этого, паренек ведь не только имел наглость грезить, он так же и платился за свои прихоти. Как? А вот так.

 - Эфимыч, ты шего? - прорыгал над ухом Ильи Ефимовича его сосед: сосед по конвейеру, сосед по общежитию, сосед по пьяной толпе.

Вот так и выглядела роковая расплата. Рано или поздно кто-то рыгал, свистел, пихал или даже извизгиваясь кричал на паренька, что сиюминутно выдергивало того со всё той же загруженной грезами головою из прекрасных прогулок и кропотливых расчетов.

 - А шего я делать должон?

 - Сало, гхэ, уронили! Понимаеш? Жирный, свинья. Уронили, - лысый, усатый и не менее свиноподобный, нежели объект критики, сосед Ильи залился сопящим, болезненным смехом, общим для всех краснокожих толстяков.

 - А-а-а-а-а, - озадаченно протянул Эфимыч и выдавил из себя улыбку. - Глупьо вышло, аха.

- Конешо глупо, он жо тупой!

Надо сказать, прочих коллег по цеху слова "соседа" позабавили ничуть не менее повода, по которому оные были употреблены.

Становилось душно, грубо, неуютно. Мало того, что помещение кабака было тесным, что материнское брюхо, так ещё и люди вокруг начали толкучку. Конечно, справедливости ради надо приметить, что толкучку эту никто и не думал прекращать, вот только Илья заметил её только сейчас, а спросонья восприятие всего раздражающего воспринимается нами неизменно в десятикратной злобе от обычного. С несколько картинной эмоцией дернув за тесный ворот немытой рубашки, паренек перекосился вспотевшим лицом, хлопнул "соседа" по руке, закатил глаза и поплелся к выходу, лениво маневрируя между неизменно движенческими настроениями широких народных масс, в едином порыве простецкой солидарности упивавшихся вусмерть на глазах всего уже успевшего спиться человечества.

За дверью и окном, иначе говоря на улице, был туман, и было холодно тем самым гнусным образом, как бывает холодно только во второй декаде октября. Но для Ильи Ефимовича этот холод, который втягивался в нос вместе с землянистым ароматом лошадиного дерьма, был манной небесной, был приятнее всякого иного земного и внеземного, реального и нереального чувства и запаха, и уж тем более предпочтительнее гнойного хмеля и тошнотворной теплоты помещений, оставшихся позади. Сделав шагов десять-двенадцать и уже занеся ногу на одиннадцать-тринадцать, Илья засмеялся, да так звонко и качественно, что одна дама из чиновничьих жен, услыхавшая сквозь открытую форточку мужского кабинета этот неожиданный порыв человеческой души, серьёзнейшим образом стала завидовать авторскому стилю неизвестного ей "юмориста" (именно так и никак иначе она называла Илью в бесчисленных беседах с бесчисленными дамами, изображавшими собой её зеркальное отражение в мире материальных вещей) и, что доподлинно известно, завидует до сих пор.

Парень, между тем, смеялся долго. От веселья? Да как так грешно можно думать о человеке! У Ильи Ефимовича Горохова, рабочего единственного, но легко повторимого Городского Химического Завода, более известного в народе по имени управляющего - Гесснера, - за всю жизнь накопилось не так уж и много смешных ситуаций, а в последние три года он не встречался с ними в своей индивидуальной практике вообще ни разу. Нелепо предположить, будто бы такой человек может просто так вспомнить что-то смешное и сразу же отреагировать на это взрывоопасным возбуждением: так не бывает. Илья смеялся скорее от грусти, от нелепицы своего положения, от различимой им, но непостижимой для подлинного анализа бессмысленной обреченности своих поступков, - от чего угодно, но только не от шутки. И такой смех, исполненный малопонятной даже ему самому самокритики и сочувствия к самому себе, причем сочувствия вовсе не эгоистского, а человечного и братского, ибо он сам себе был брат и товарищ ближайший даже в болезненном разделении своего ума, - такой смех действительно казался всем немногим числом и также немногим духом свидетелям чем-то сильным, элегантным, а то и внушительным.

Но момент затянулся, уже две с половиной минуты. Илья понял это и замолчал, прислушался. Тихо было, как в деревне.  Конечно, шумел кабак. Конечно, поздние насекомые за городской стеной творили свои несуразные гимны Натуре. Но было тихо, и паренек удовлетворился этим. Пнув какой-то камень и в уме спохватившись, не был ли этот камень куском застывшего навоза, Эфимыч ссутулился и засеменил быстрым шагом к черновым воротам.

 - Опять шастать будеш, чёрт?

 - Да што же поделать, огда не спится?

 - Што-што. Спать!

 - Так не спится ведь, осподин отворяющий.

 - Спать надо, раз не спится!

Ворчал, но дело свое делал: сейчас ещё можно было выпустить простого рабочего за городские стены. Конечно, любой приезжий новичок в деле отчуждения чуждого труда негодовал, мол, как так? Старожилы с лукавыми ухмылками ответствовали: а куда денется-то? С юга непроходимая топь с аборигенами, по прочим сторонам горы. Разве что утопиться в озере - это да, может быть убыток. Но ведь и самому рабочему проще не топиться, а лезть в петлю в родной квартирке. Так что, запрет бессмысленен, а потому его и нет. Вернее, не потому, ведь бессмысленное чиновники издавать любят. Но вот когда хочется, а лень, тогда бессмысленные запреты и не вводятся.

Ночной лес сегодня был на удивление приветлив: птицы и робкие в обычное время звери, о существовании которых Илья догадывался прежде разве что по чуть-заметным следам в грязи, да безымянным шорохам во тьме, теперь лезли на рожон, бегали под ногами, сидели на деревьях и вообще вели себя так, словно никакого человечка с фонарем тут, в лесу, нет и быть не может.

Это одновременно огорчало и озадачивало паренька, ведь он привык к покойным прогулкам. Однако, неожиданная перемена в лесу, случившаяся буквально в одночасье, вызвало в соединении с бурным воображением Ильи уже позабытое им чувство интриги и загадки, известное в наше время лишь детям и тем немногим счастливчикам, что будучи следователями имеют дела с искусными преступниками, могущими бросить законоборцам в лицо перчатку и не оставить на ней отпечатков пальцев. Поднявши фонарь повыше, он решил ускорить шаг, но на отношение местных к нему это не повлияло никоим образом. Неожиданно остановился. Перед ним было дерево. На дереве "сидела", вцепившись в кору лапками, белка. Белка смотрела на Илью. Илья смотрел на белку. Десять, двадцать, тридцать секунд.

Нерешительно потянув левую руку вперед к белке, он заметил, что та перестраивается так, чтобы можно было сесть к нему в ладонь. Улыбка и пронзающая боль, грызун прокусил нежные кистевые тылы до крови. Илья ахнул и, не думая вовсе, с глубокой досады хлопнул окровавленной ладонью по стволу дерева.

И в тот самый момент, когда рука паренька сошлась с древесной корой, произошло нечто из ряда вон. Во-первых, Илью тут же отбросило назад: так, точно кто-то его сильно толкнул в грудь. Во-вторых, в миг соприкосновения ладони и дерева от этой самой точки их соединения разошлось по всему лесу призрачное мерцание яркости самых скромных звезд, в долю секунды оно тусклым сиянием осветило каждый уголок в Пиковом лесу и исчезло в небытие столь же молниеносно, сколь возникло из этого самого ниоткуда.

Кое-как поднявшись, паренек увидел последнюю странность и, забегая на мгновение вперед, можно с конкретной уверенностью сказать: это его и доконало. Наглая белка, которая уже давно должна была скрыться, тихо посмеиваясь над глупой громадиной, застыла на месте. Не моргала. Не дышала. Точно окаменела. Так оно и было.

Илья не мог бежать, он боялся бежать. Бежать по лесу значило для него верное заплутание и смерть. Но сердце колотилось бешено, пятицвейговые глаза таращились на окружающий мир истинно по-совиному, лихорадочно отыскивая ориентиры обратного пути. Несмотря на то, что дорога "туда" заняла у Ильи всего полтора часа, назад он возвращался целых три. Промерзший насквозь, испачканный и сломленный морально, он вышел к генеральным воротам только в утренних сумерках.

 - Камень, - прохрипел он, хватаясь за сердце.

Фонарь погас. Обросшая морда Ильи Горохова плюхнулась аккурат в свежий навоз.

Доктор Фрязин, или Как я научился не волноваться и полюбил морфий

Лапы голых веток смыкались над повозкой с лошадьми, пытаясь захватить ее в свои объятья. Человек в повозке не смыкал глаз, тревожно наблюдая за деревьями. Он знал, что они охотятся за ним: но нет, он не сошел с ума, не подумайте. Жуткие воспоминания были самыми настоящими, впрочем, мы поговорим об этом позже. Повозка резко остановилась. Человек, которого, кстати, звали Марк Сергеевич Фрязин, возбужденно рыскал глазами причину остановки. Однако ночь поглотила все вокруг, лишь тихие голоса и кашель рассекали покой густой тишины. Помимо Фрязина в повозке можно было разглядеть еще две фигуры, которые спали вместе поодаль Марка. Кучер, здоровый такой старенький мужик, принялся перекидываться фразами со стражей ворот.

- Докторов я везу, начальничек, - послышался грубый голос кучера. Это единственное, что удалось услыхать Фрязину. К сожалению, ответ он не расслышал. Марк поспешно буквально вывалился из повозки, дабы лично прознать, что стряслось. Болезненный вид доктора едва ли мог кого испугать, ведь подавляющее число обитателей сих мрачных простор выглядели  точь-точь как живой труп. Однако за этой болезненностью скрывался вполне симпатичный молодой юноша, обросший густой растительностью на лице с растрепанными длинными волосами. Марк целых шесть месяцев не был в городе, и, дорогой читатель, поверь - он кардинально изменился за сей короткий промежуток времени. Не только во внешности, хотя и отправлялся он на практику в Причальню здоровым и ухоженным парнем. Главные изменения коснулись самой личности доктора, ведь ему самому едва верилось, каким человеком он был, когда покинул город и отправился на первую настоящую работу.

- Что стряслось, Семён? - устало протянул доктор Фрязин.

- Да приехали уж, барин, - удивленно ответил кучер, закуривая сигарету.- Ночью не впустят, з ранку ток ворота откроют.

Со стороны повозки раздались звуки. Две фигуры, спавшие уютно в обнимку, наконец проснулись и тоже приблизились к кучеру и Фрязину. Первая фигура оказалась мужчиной - это был доктор Платон Быков, красивый блондин невысокого роста с озорной улыбкой на лице. Вторая фигура - милейшая девушка, Сонечка Мартова, которую, впрочем, можно было назвать даже красивой. Миниатюрное создание с рыжими локонами и заспанным лицом непонимающе оглядывала мужчин. Докторская компания, все трое, были знакомы с медицинского института, где проучились вместе все пять лет, после чего были отправлены, опять же, все вместе, на практику в деревню Причальня.

Вот тут нас и ждет весьма необычный и интересный рассказ, который должен раскрыть все секреты путешествия группы врачей в деревню Причальня. Мимолетно мы коснулись, что эти шесть месяцев практики поменяли Фрязина до неузнаваемости: как физически, так и духовно. Изменения коснулись не его одного. Сонечка и Платон тоже вернулись совершенно иными людьми. Хочется отметить, что Марк до начала путешествия был полон энтузиазма по поводу своей работы. Он наконец мог приступить к своей давней мечте, а именно - врачевание людей. Должен сказать, что сея мечта была даже по-детски наивной, что весьма не сочеталось с возрастом Фрязина. В двадцать три года люди уже не готовы отдавать себя окружающим и наивно полагать, что смогут сделать мир светлее и чище. Инфантильности Марка все дивились. Парень он был неглупый, смышленый, в некоторой степени понимал природу людей. Так что же это за самоотдача и преклонение? Что за детская вера и наивность? Первый человек, который в полном мере ощутил эту натуру абсолютной добродетели, была Соня Мартова. Она была влюблена в Марка еще с первого курса университета, засматриваясь своими темными глазами на него во время лекций. Фрязин, хотя и не отвергал любовь Сонечки, вел себя странно и нерешительно. Можно было подумать, что она ему просто не нравится, но это не так, ведь он тоже в нее влюбился. Возможно, если бы Соня была чуть настойчивее, они бы были вместе уже ко второму курсу, но Соня была девушкой стеснительной. Их отношения двигались темпом медленным, ленивым и скучным. Что же пошло не так? Дело в том, что Платон Быков, верный друг Марка с первого курса, тоже влюбился в Соню. А Быков, поверьте, не был медлительным романтиком, он не витал в облаках, был человеком практики. Ухаживать он начал за Мартовой с первых дней. Уверенный и целеустремленный, Платон добивался своего. И хотя Соне он не сильно нравился, но вскоре  привязал ее к себе. Пока Быков ухаживал за девушкой, Марк все дальше от нее отдалялся. Почему? Как вы понимаете в силу своей добродетели и самоотдачи. Он хотел, чтобы друг был счастлив, он поставил его потребности выше своих. Так почему же так случилось? Что это было? Инфантильность и жертва? Или собственная трусливость проиграть поединок, заведомо отказавшись от борьбы? Открыть глаза Фрязину никто не мог, поэтому тот был уверен в своей правоте. А что касаемо Сони, то мы не знаем, полюбила ли она Платона и остались ли у нее чувства к Марку. Вы увидите, что они остались, однако какие?

Теперь вернемся непосредственно к деятельности медицинской группы, которая началась примерно месяцев шесть назад. Доктора, накануне погуляв с однокурсниками, отправились в деревушку Причальня, выполнять свой долг. Работа, можно сказать, была добровольная от университета. Деньги платили, однако небольшие, поэтому желающих выполнить работу было мало. А тем временем в деревне начиналась жуткая эпидемия. Марк, верный долгу до конца, сразу вызвался спасать людей. За ним вызвалась Сонечка, что очень разозлило и удивило Платона. Их с Марком ждал серьезный разговор, но Фрязин смог убедить друга, что он не причем, что невиновен в столь странном поступке Сонечки. Вот такие забавные обстоятельства и привели к тому, что собрав вещи, саквояжи, юные умы университета отправились бороться с эпидемией. Так уж оказалось, что врач в Причальне оказался лишь один на всю деревню. Старенький Петр Ильч Слипушкин едва ли справлялся со своими обязанностями. Группа докторов была буквально шокирована, едва ступив на порог местной больницы. Да и что это за больница? Всего-то небольшое ветхое одноэтажное здание. Впрочем, по меркам деревни, это было шикарное и огромное здание. Теперь желательно было бы описать весь тот ужас, что ждал наших авантюристов. Сотни больных, прокаженных, зараженных, искалеченных на небольшую группу людей. Медицинской аппараты тут и вовсе не было. Операционная представляла собой обычную комнатку с лампой и небольшой кушеткой, запятнанной в крови. Лекарств - едва ли. Крики, стоны, мольба, признания, угрозы - что только каждый день не слышали врачи. Ужасные условия и невыносимые страдания каждый день, каждую ночь, каждое утро. Без перерывов.

Каждый пытался справиться с этим по разному. Фрязин, закрываясь в небольшой комнатке, перечитывал жадно Литию. Он молил Мать, дабы она помогла ему, дабы дала хоть какие-то объяснения. Желание помогать пропадало с каждым месяцем, заменялось оно тошнотой и срывами. Мать тем временем не помогала, а Лития не давала ответов. В довесок ко всему этому на голову Фрязина свалился ужасный случай одного мрачного дня.

- Девочку привезли, срочно в операционную! - раздался громкий голос старика Слипушкина. Фрязин тут же выскочил из комнатки. Платон и Соня не вышли. Марк первый раз хотел сорваться на них, первый раз его кольнула ревность. Что это они там делают? Чем занимаются, что не могут выйти к пациенту? Он хотел было к ним ворваться, но вовремя одумался и направился к цели. Распахнув дверь, он остановился с широко раскрытыми глазами. Слипушкин в попыхах разглядывал девочку, а некий старенький мужик в слезах сидел рядом, видимо, отец девочки. Марк потерял дар речь, он как вкопанный остановился за несколько шагов и не мог прийти в себя.

- Что вы делаете, Петр Ильич? - жалко выдавив вопрос, Фрязин прикрыл рукой рот и нос.

На столе лежала уже давно мертвая девочка лет шести. Открытые глаза смотрели куда-то сквозь мира материального. Вспухшее синее тельце говорило о том, что девочка утонула.

- Что не так, молодой человек? - недовольно кинул Слипушкин, смотря прямо в глаза Фрязину. Старый идиот выжил из ума. Он не понимал, что стряслось.

- Она мертва, Петр Ильич.

 Старенький врач удивленно посмотрел на труп и захлопал глазами.

- Действительно, - лишь глупо ответил тот.

Этот случай полностью расшатал психику Марка. После того дня он едва ел, изредка выходя к больным. Платон и Соня работали вдвоем, не тревожа Марка, ведь видели его болезненный вид. Фрязину казалось, что он вот-вот умрет. Если он спал, то видел жуткие сны: пациенту являлись к нему по ночам, виня его во всех бедах. Еда шла сразу же наружу, а питие хотелось выплюнуть. В один такой вечер в дверь ему постучали. Это была Соня, она с жалостью оглядела Фрязина и уселась рядом с ним.

- Тебе нужно обратно в город, Марк, тебе совсем плохо. Мы с Платоном справимся, слышишь? Езжай, немедленно! - Фрязин пропускал ее слова мимо ушей. Да что же она может знать? Как так случилось, что он, Марк, желавший эту работу всю жизнь, теперь готовь так просто сдаться?

 - Нет, все нормально, - выдавил Марк из себя, двигаясь ближе к Соне. Он заглянул прямо в ее глаза, почувствовал дыхание ее близь себя. Горячее и возбуждающее. - Мне вот-вот станет лучше, - он незаметно положил свою руку на ее руку. Ему совсем было плохо. Он никогда не позволял себе такой близости с ней, а сейчас словно с катушек съехал. Фрязину было так плохо, что он хотел поддержки и любви. Развеялся его ореол сакральной добродетели перед Соней, перед самим собой. Он более не хотел помочь Платону, он даже не думал о нем. Его губы машинально сомкнулись с губами девушки, но поцелуй этот не продлился и секунды. Соня вскочила и посмотрела на Фрязина со слезами на глазах.

- Довольно! - вскричала она. - Я тебя больше не люблю. Не смей этого делать, - она покачала перед ним указательным пальцем, гневно хмуря брови и бросилась вон. Фрязин готов был от стыда провалиться: от собственной неудачи, слабости и трусости. Соня теперь не будет с ним, все хорошее покинуло его жизнь. Сложно сказать, когда именно мысль о морфии впервые посетила Фрязина. Но в тот вечер все плохие обстоятельства сплотились воедино, дабы нанести доктору решающий удар. Он был словно в забытье, словно во сне, когда наполнял шприц наркотиком. Небольшая доза в мышцу, ведь он сможет остановиться, ведь ему только в этот вечер необходим наркотик. Собственная уверенность в том, что он покончит с морфием сразу же, как только захочет, лишь добавляла мотивацию. Укол. Ожидание. Восхищение. Какое же он испытал прекрасное чувство! Цвета заиграли новыми оттенками, а собственная неудача казалась мелочью. Ничего страшного! Что в этом такого, что он проиграл девушку? Хотя он был так счастлив, что быстро забыл об этом инциденте. Ему было хорошо.

Следующие месяцы Марк периодически употреблял морфий. Соня изменила отношение к нему, специально создала дистанцию и не смогла заметить, что Фрязин стал наркоманом. Платон замечал неладное, но не вмешивался - это было не в его природе. Марк буквально сиял, жил полной жизнью, несмотря на все невзгоды и атмосферу Причальни. Ему наконец нравилась его работа, он наконец сравнялся со своей мечтой, дышал с ней в унисон. Уверенность в том, что он не наркоман преобладала. Ведь сможет же бросить в любой момент! Доза с каждым разом становилась все больше, сложно было остановиться и заметать следы. Но на удивление в месте, где не было практически лекарств, в переизбытке был морфий. Странно, не правда ли? В скором времени начались первые побочные. Дозы не хватало, а увеличивать не хотелось, поэтому эффект вызывал лишь раздражение и периодический наркотический бред. Фрязин, испугавшись очередного неудачного прихода, решил направиться на улицу подышать свежим воздухом. Сумерки сгущались над ветхими хижинами поселения, но Марк решил пройтись до Озера, к месту, что ему нравилось. Плакучие ивы нагнетали атмосферу, располагаясь кучно вдоль берега, завлекая к себе в лес. Фрязин, несмотря на все легенды, не боялся ходить по улицам Причальни и вообще ничего-ничего, ибо стал принимать наркотик. Немного зайдя вглубь леса, Марк уселся на поляну рядом с ивами. Дыхание сбилось, голова трещала, слышался странный шепот. Такое уже бывало ранее, поэтому Фрязин не поддался страху. Готовясь к жуткому состоянию, он принялся напевать песню:

 Покойник вновь в лесу один,
 Ласкает труп ветер спокойный.
 Покойник вновь в лесу один,
 Не спасут и Материнские иконы.

Слова надиктовывали ему голоса в голове. Они становились все ярче и ярче. Фрязин принялся отвечать на их многочисленные вопросы, а вдали подметил странные темные силуэты. Наркотический делирий укутал его с головой. Внезапно заросли ивы потянулись к нему, они двигались медленно с грацией охотника. Фрязин попытался было отползти назад, но сил едва ли хватало. Цепкая лоза обхватила в начале запястья и подвинула ближе к себе, в смертельном объятье Фрязин молился. Еще пару секунд и Плакучая ива обволокла его шею, пытаясь задушить человека. Издав пару хрипов, Марк лишь безысходно дергался всем телом. В глазах начало темнеть, а силуэты приближались. Он уже был готов к смерти, когда вдруг хватка дерева ослабла и Фрязин откатился в сторону. Быстро встав на ноги, он принялся бежать невесть куда. Его телом управлял страх, управлял инстинкт и желание жить. Во время забега он пару раз упал, но это не мешало ему каждый раз вставать и продолжать побег из проклятого леса. К своему удивлению, Фрязин выбежал прямо к берегу. Он подбежал к Озеру и умыл лицо холодной водой. Вода не освежила его, а лишь едко отдавала трупным запахом и смертью. Марк с ужасом осмотрелся и заметил человека сидящего в Озере, неживого. Труп просто сидел, а уровень воды едва достигал его затылка. Оттенок мертвой синевы и разлагающееся тело ввергало в ужас. Он сидел спиной к доктору, но вдруг голова трупа в буквально смысле принялась поворачиваться к Фрязину, послышался хруст шеи и доктор закричал. Отползая назад, юноша вновь принялся убегать прочь. Глубокой ночью он смог добраться до больницы. Заперев двери, зашторив окна, Фрязин укутался с головой в одеяло и пролежал так всю ночь. С тех пор он плохо спит, об этом случае никому, естественно не рассказывал. И хотел бы все Марк списать на наркотический делирий, если бы утром в зеркале не обнаружил в области шеи синяки и следы удушья.

Вот поэтому он не смыкал глаз, когда они ехали обратно в город, наблюдая за природой в окрестностях Висельного Холма. Вот поэтому Сонечка Мартова отводила взгляд в сторону, когда компания принялась обсуждать с кучером дальнюю дорогу. Вот поэтому Платон смотрел на Фрязина сверху-вниз, поддерживая хлипкий разговор. Вот поэтому доктор продолжал следить за кронами живых деревьев.

Краткий курс истории Почты России

Мораль

Утро начинается не с кофе: кофе это мерзкий, гнилой продукт индустрии еретической лжи семейников, Император запретил пить кофе. Поэтому мое утро, как утро каждого с достатком более тридцати пяти цвейгов в месяц, начинается с тростникового сиропа. Самого тростника у нас пруд-пруди, ведь мы живем "по эту сторону" Гвоздевого болота, а всякий в Нью-Эштене знает, что "гвоздевик" самый встряхивающий и, при том, вкуснейший из всех марок тростникового сиропа в этой стране. Впрочем, если говорить начистоту, то марка-то всего одна, поскольку производитель-то всего один, "Новый Порядок" или "Ордер", как говорят здесь, "на западе".

Стоп-стоп-стоп, вы не поняли. Производитель ВСЕГО всего один. То есть всё, что производится в империи для массовой продажи, это всё имеет единую маркировку, стандартизированное наименовение и, самое важно, - 80% доходов от всего проданного товара любого физического положения отходят этому "производителю", уже помянутому "Ордеру". Громадная корпорация, которой управляет совет неподконтрольных даже самому Императору потомственных кресловладельцев, - вот что такое Ордер. Ещё Ордер это гниющее кислотой серое небо, это сажа на запотевшем лбу городского жителя, по недальновидности решившего прогуляться по иссохшему бульварчику в погожий денек ("погожий" в данном случае означает день таких свинцовых туч, каковые не исходят агонией кислотного дождя). Ордер это прожиточный минимум и скидочные талоны, это надсмотрщики с винтовками в заводских цехах и ржавые решетки в церквях.

Наконец, Ордер это тотальность. Концерну принадлежит, как уже сказано, вообще ВСЁ: пресса и телеграф не исключение. А по тому, что слышишь от кабацких заводил по вечерам, порой кажется, что и имперские алкаши на пятке носят фабричную маркировку, существуют только для бездарных провокаций и по утрам отправляются не к станкам и канавам, а к своим целиндроносным боссам на почтительнейший поклон.

Впрочем, то же можно сказать про любого "порядочного" или, как тут говорят, "официального" человека ("официальный" в данном случае значит ничто иное, как публичный, находящийся среди других людей, в обществе). Готов поклясться своей рукой, что каждый из нас замечает друг за другом и лживость интонаций, и фальшь улыбок, но мало кто понимает глубину всеобщих обманов. Мы все, и ваш покорный слуга в том числе, день за днем врем и изворачиваемся не то, что о своих бытовых мещанских настроениях, не то, что о своем восприятии власть предержащих - это всё у нас неизбежно "положительное, располагающее, приветствующее, дружелюбное", - но мы врем о чем-то много большем, о нашей внутренней оценке действительности. И это, я просто железно убежден, известно не мне одному.

Не хочу брать банальность: о религиозной лжи сегодня не свистит только самый безнадежно трезвый и благочестивый фельетонист, по недосмотру матушки природы имеющий под костью черепа известные консистенции и потому лишенный самомнения Первых Детей. Нет, это слишком пошло. Но вот взять труд: какой из мастеровых не спрашивал себя, почему кровать, на производство которой затрачено, в сущности, цвейгов двадцать-двадцать пять, продается Ордером за сотню? Вся Империя спит на гамаках, - ну не может быть так, чтобы мастеровые, управляющие и даже малограмотные рабочие, большинство из которых, впрочем, это старые и лишенные сил мастеровые или бугаистого типа юнцы (тощие и чахлые с первого же года своего труда на благо Его Величества утешают своей плотью плоть земную), не может так быть, чтобы все они себя не спрашивали: ПОЧЕМУ ТАК, А НЕ ИНАЧЕ?!

Но они молчат, а я уже не дома, уже не с с тростниковым сиропом в руках, а с серым карандашом и с вывеской "Висельнохолмский Подкомитет Подаяний в составе Нью-Эштенского Комитета Трат Населения при Имперском Управлении Экономии" над головой. Они молчат, но приходят ко мне, причем не только за "подаянием" - так в Эштене называют заработную плату, выдаваемую централизованно - но и за решением бытовых имущественных споров и прочего. И стоит им подойти ко мне, поклониться, протянуть руку и присесть, а может присесть сперва и только затем протянуть руку, как тут же мной схватывается их внутреннее настроение и читается эта обреченность спросившего, но отчаявшегося найти ответ.

А ведь найти его, в сущности, не так уж и трудно: сейчас в здесь, в колониях началось большое брожение и целые серии прокламаций, как бы их не отлавливали имперские жандармы, расходятся среди простых людей на ура. Но до нашего городишки, кажется, эти настроения не доходят и обрывочно, ведь даже рассказчик, к своему глубочайшему неудовольствию (видите?! ну вы видите?! вот до чего меня довело время, уже и изъясниться толком-то не могу, изворачиваюсь всё, из кожи вон лезу!), имел дело всего с парой-тройкой сомнительных с точки зрения официальной власти текстов. Но в них, в этих текстах скупых на слова, но щедрых на мысли бунтарей - душа эпохи и будущее народов.

География

Впрочем, душа эта в нашем городе решила спрятаться, как бы бредово это не звучало, прямо за его стенами, - все свои листки южные максималисты распространили в наиболее "свободной", если это слово тут уместно, рабочей среде, а именно среди лесорубов из поселка Подножный. Поселок гаденький, дома в нем ощущаются изнутри точно так же, как снаружи ощущается их отстутствие, но. Но за счет того, что поселок стоит посреди соснового леса, то есть вдали от заводских труб и городских нечистот, чувствуется для жителя Холма он, прямо сказать, как этакий филиал Рая в Аду. Впрочем, местным на это плевать: судя по ненароком подсмотренной мною статистике, жители Подножного кончают с собой втрое чаще жителей других селений округа и, сверх того, три четверти из них совершают это с неизменной запиской. "Скучно".

Прямой противоположностью унылым лесорубам оказываются обитатели двух восточных деревень, вставших при этом к стабильному югу от нашего покрытого копотью городка. Конечно же, я говорю о рыбацкой Причальне и аборигенском Зеленоросье.

Причальня - смуглая, мокрая деревня рыбаков. Забавно, но примечательна многим: например, дома в ней имеют крыши, a la Цхи-Црах (как в Китае или в Японии - прим.). Мотивировано это, однако, соображением не национальной идентичности - просто городские помои сбрасывают аккурат в сторону деревни. Кроме залитых дерьмом крыш, испаряющих в город соответствующие благоухания, Причальня известна своими гробовщиками и лодочниками-могильщиками, развозящими мертвецов на подгорные могильники, разбросанные по противной нашей стороне громадного (площадью в девять Висельных Холмов) Стенающего озера. Несмотря на условия жизни, обитатели деревни в большинстве своем крайние оптимисты, отчего порой бывает не по себе.

А вот Зеленоросье, напротив вставшее подальше от городских стен, прямо в болоте, населено не сколько веселыми, сколько набожными людьми, что вдвойне странно: живя на болоте, эти фанатики ещё и являются аборигенами Нью-Эштена, иначе говоря коренными нинельцами. Глаза у них косые, а ноги длинные. Сама их деревня, надо сказать, отвечает своему населению взаимностью: все дома стоят на длинных и тонких сваях, все дома построены косо-криво. Зеленоросская церковь - тема отдельная и мрачная, тут же стоит упомянуть только о том, что она высокая, но старая и гнилая.

Помянешь черта, он и явится - загоготал соборный колокол и вся наше контора наконец спустилась с цепи. День иссяк, аве Матери! У самого золотого алтаря стоит епископ-сказитель Залек, перед ним на коленях в три ряда стоят семьи: городского головы и секретаря Окружного Управительного Комитета Петра Акакиевича Шнеерсона, старшего управляющего окружного отделения концерна "Новый Порядок" князя Бруно Карловича Руге, полицмейстера Ираклия Никоновича Шмулько. За ними пять членов все того же Окружного Управительного Комитета: секретарь Подкомитета Подаяний Диксон, секретарь Подкомитета Зданий Губельман, секретарь Подкомитета Продовольствия Дзержев, секретарь Подкомитета Меньшинств Зелин, секретарь Подкомитета Чистоты Плешкинский. Тут же позолоченная решетка, сто пятьдесят мест подле коей отведены для нас, то есть для конторских служащих, управляющих и мастеров. Сегодня наш Подкомитет пришел первым, поэтому стоим мы у самых задов своих верховодцев и почти не чуем вони городского быдла, которым забито остальное пространство собора, отделенное от "серых воротничков" ржавой железной решеткой. Босяки, торговки, рабочие. Слышно, как первые их ряды конфликтуют с нашими последними: тянут костлявые руки к карманам и цепочкам впередистоящих, стонут. Залек повышает тон, порой срывается чуть ли не на визг. Прогрессистам, а таких среди средняков немало, тяжело удержать смех. Посещение церкви есть обязательная процедура для каждого подданного Его Императорского Величества.

Выхожу из огромных черных ворот и смотрю с холма на город. Собор св. Мигеля - единственная каменная церковь в Висельном Холме, построен на том самом возвышении, где в первые двадцать лет существования нашего бесславного селения стоял эшафот для "употребления аборигенов по назначению, задуманному для них Матерью". Хороший, должно быть, вид когда-то был, но то давно минувшее. Сейчас куда ни глянь отсюда, всё одно. Кирпич, гнилые деревяшки, закопченная черепица. Туман или смог, - всё одно, - не дает увидеть ни озера, ни гор, ни леса.

О городе непосредственно можно сказать не так уж и много: управляет им Окружной Управительный Комитет в совещании с управляющим советом местного отделения "Нового Порядка"; строили его стихийно, особо не беспокоя себя такими маловажными вопросами, как обеспечение хотя бы минимальных удобства и адекватности городской среды. Имеем то, что имеем: один единственный проспект, то есть попросту широкая улица, существует для соединения городского холма с заводским, итогом чего толпы сонных рабочих утрами и вечерами слоняются с одного острова рабского труда на другой. Все прочие городские артерии суть одинаковы - узкие, тесные, заплеванные и загаженные донельзя.

Живем мы все в одной куче, но на разных этажах: служащие обитают на первых, все остальные либо в подвалах, либо на верхних/чердаках. "Высшая власть" существует, правда, отдельно, - причем во всех смыслах, вплоть до задумки и реализации ими собственного воображаемого мирка. Солдаты тоже селятся вне общей массы, у них есть распиханные по окраинам казармы.

В общем и целом, жизнь здесь гнилая. Конечно, я не поэт и не гений пера, но, надеюсь, написанного здесь хватит для понимания природы нашего города. Если эти сведения хоть сколь-нибудь помогут вам по прибытии в Висельный Холм, мой скромный труд не пройдет напрасно.

Жму руку, 

Ваш добрый сопартиец,
Л. Зурабов

Краткий курс истории РПЦ

Ещё в первобытную эпоху тарруанцы, как и земляне, пытались объяснить и оправдать для себя мир через призму мифа: среди них так же, как и среди наших собственных предков, господствовала убежденность в существовании чудес и могущественных внеземных сил, способных влиять на человека и окружающий мир. Постепенно эти хаотичные традиции складывались в культы, а культы в религии - таков стандартный путь, которого не миновать цивилизации по мере её становления.

Культ Матери

Между тем, религии и культы терруанцев отличаются своей оригинальностью и самобытностью, хоть большинство из них и не лишено столь знакомой обитателям т.н. "христианского мира" мессианской составляющей. Стоит отметить также, что разные доминирующие народы: яриты, войи, эшты и цхины имеют глубоко различную мифологию и традиции, но при том все, за исключением войев, принимают господствующий во всем мире культ Великой Матери.

Согласно священному писанию "Литии", представляющему собой систематизированный сборник мифов, сказок и притч народов центральной Траскрамии, мир был создан Великой Матерью (иначе называемой Богиней или, на языке Старой Империи, Литой, что значит, соответственно, Мать) известно каким путем - она его родила. Но при этом Мать родила не только мир, не только солнце, небо, землю и каждую звезду на небосводе, но она родила также четверых Первых Детей: Старшую и Младшую Сестер, Старшего и Младшего Брата. Старший Брат сотворил по просьбе Матери горы, холмы и низины, иначе говоря рельеф, Младший занялся птицами, насекомыми и сухопутными животными. Старшей Сестре Матерь поручила моря, озера и реки, а Младшей рыб и подземных обитателей.

Но когда Матерь посмотрела на деяния своих детей, ей стало грустно оттого, что никто из их детищ не оценит трудов и красоты сотворенного ими мира. Тогда она последним усилием родила первых людей.

Поначалу её Первые Дети обрадовались появлению молодняка: они явились первым людям и стали показывать им чудеса природы одно за другим. Но немногие из людей были в восторге, ведь большинство из них боялось чудес Первых или отказывалось в эти чудеса поверить. Однако, те немногие, кто видел и восхищался их делами, открывали себе истину и становились первыми апостолами Матери среди её младших детей. Но каждый из Первых лишь в единственном числе завладевал умами шаманов: так те впадали в языческие ереси и славили не Матерь, но других детей. Более того, со временем Первые Дети начинали играть между собою, а вскоре перешли к открытому соперничеству за сердца и воображения людей: стихии плясали в вихре и боролись друг с другом, пока не взрывались катаклизмами, ужасающими всех, даже самых правоверных.

Матерь, доселе с удовольствием наблюдавшая за тем, как её дети резвятся и общаются, познают друг-друга, увидев их опасные игры, переросшие в настоящую войну, впервые расстроилась своим детям. Она призвала их к себе и сказала, что очень недовольна их поведением, что она родила их для благих дел, а не для демонстрации своих сил более слабым братьям, что они должны направлять своих братьев к праведному пути, поскольку их жизнь на Тарру лишь первая половина уготованного им. Но Первые Дети, до сих пор игривые, ответили ей, что она создала их для перестройки мира по их усмотрению, ведь они рождены свободными и вольны делать все, что хотят. Это ещё больше расстроило Матерь, и тогда она сказала:  

"Я знаю, что вы хотите жить беззаботно, но беззаботная жизнь ведет к забвению ближних своих и жизни в одно лишь свое удовольствие, тогда как свое удовольствие часто идет против удовольствия ближнего своего. И это справедливо для всех, даже для вас: ведь вы забыли друг-друга и даже меня, ибо когда я позвала вас, вы пришли с неохотую и порознь; и пытаясь создать свои культы, вы мешали друг-другу и тем, кто хотел познать истину об этом мире. Вы огорчили меня, но, что ещё хуже, вы ввели в заблуждение многих людей. Что я за Мать, если не могу сказать своим детям, что они поступают дурно?"

Первые были пристыжены: Матерь говорила с ними строго и, кроме того, за разговором наблюдали четверо пророков из числа людей, преданных не Первым Детям, но одной только Матери. Когда Первые дали клятву, что не будут более мешать друг-другу и людям, они вдруг увидели, что пророки спешат к своим народам, дабы рассказать им правду о замысле Матери. Испугались тогда Первые и сговорились помешать пророкам, поскольку тогда рухнули бы языческие культы каждого из Первых Детей, и люди перестали бы верить в них.

Один пророк, Хадан, спешил на север, но Старший Брат воздвиг на его пути гору и сказал: "Узри пределы могущества Матери, ибо эту гору, которую сделал я, не сокрушит даже она". Но тогда сама Матерь спустилась на землю и села на ту гору, а когда встала с неё, гора превратилась в армию защитников, тут же окружившую Хадана стеной из щитов. Старший Брат был столь поражен, что добровольно принял наказание Матери: он лег и провалился сквозь земную твердь, и обречен целую вечность падать вниз, пока не пожелает одного из двух: стать человеком и прожить жизнь праведника, либо исчезнуть навек.

Другой пророк, Исан, плыл в лодке на юг, но Старшая Сестра фонтаном вознесла его к самим небесам. "Смотри, что я могу сделать со своим богатством!" - горделиво засмеялась она. - "У Матери нет таких сил!". Но тогда сама Матерь обратила воду в пар, и на этому пару опустила Исана на ближайшем пляжу. Сестра испугалась и набрала в рот воды, и скоро вся сама стала водой: с тех пор обречена она нестись по течению сквозь всю воду на Тарру до тех пор, пока не пожелает того же, что должен пожелать Старший Брат.

Младший Брат и Младшая Сестра набросились на двух других пророках: Мигель спешил на восток, а Нимар на запад. Их судьба мало чем отличалась от судеб Старших. Когда все было кончено, Матерь в третий и в последний раз явилась каждому из пророков. "Я не буду оправдывать своих Первых Детей, ибо их грех очевиден, но я прошу вас сделать так, чтобы их пример стал уроком для всех ваших братьев".

Таков легендарный базис "Литии", однако, сама священная книга литиан на этом не кончается: в ней, прямо как в хорошо известной всем нам Библии, описываются религиозные войны, приводятся хроники геноцидов языческих народов и много чего ещё. Со временем, Лития дополняется новыми фрагментами: Первые Дети окончательно превращаются в антагонистов людей, выставленных носителями истинного замысла Матери, кроме того, расширяется понятие наказания за непослушание: за особые провинности перед Матерью, такие как убийство праведного (то есть верующего), душа исчезает, оставляя лишь гниющее тело (предположительно, подобное толкование возникло относительно недавно, в период Психозного Мора).

Так же интерес представляет реформация религиозного культа после Золотой Революции в Империи Эштен, изгнавшей духовенство из власти и заменившей церковь на более продуктивную крупную буржуазию. Пророки были неожиданно объявлены создателями первых государств, а потому власть правителей является, по сути, продолжением власти пророков. Столь резкое изменение официального курса религии в крупнейшей мировой державе, как ни странно, было в основном нейтрально воспринято всеми прочими странами, кроме Ёра и Семейной Республики, созданной изгнанными из Эштена клирекалами.

Между тем, творцы Семейной Республики также "впали в ересь" - они предложили и стали проповедовать отождествление пророков и Первых Детей, утверждая, что "пророки и Первые суть разные стороны одной монеты - монеты человеческого духа". Подобная ревизия увенчалась успехом: в последние сто лет еретики и сектанты, доселе скрывавшиеся от официальной церкви, наконец-таки обрели покровителя в лице бывших отцов той самой официальной церкви, что совсем недавно приговаривала еретиков и сектантов к смертной казни через утопление или зарывание в землю. Qui quaerit, reperit.

Прочие культы

Общественная мораль всех стран, кроме Войи, находится в тесном соединении с официальной политикой государств, и требует от людей принадлежности именно к Культу Матери. Даже неверующие обязываются посещать богослужения, отказ от этого без архиуважительной причины влечет за собой различные наказания, вплоть до тюремных сроков и смертных казней. Между тем, на бытовом уровне разные народы продолжают верить в свои поместные культы на равных с культом Матери.

Так, аборигены Нинели до сих пор сохраняют веру в местных божеств, - в каждом племени божества свои и различаются территориально, - а те из Войев, что живут в других странах, продолжают почитать духов зимы и стараются хотя бы раз в году употребить в пищу первый снег.

Словом, культы процветают, несмотря ни на что.

Краткий курс истории ВКП(б)

Удивительные парадоксы бытия может породить наша многострадальная Вселенная: практически идентичные друг-другу миры, населенные до невероятия схожими видами существ, в том числе человекоподобных, плодятся в её безграничном просторе с той же невероятной скоростью, с какой множатся непокрытой бочке отпрыски комариного рода. Вот и эта планета, Тарру, казалось бы вылитая Земля: бледно-голубая точка, по мере приближения она выказывает все больше и больше сходства с нашей родиной. Укутанная в облачное одеяло, поражающая даже бывалого космического путешественника глубинной синевой своих океанов и морей, она имеет на себе все типичные шрамы бурной активности природы: горы и вулканы, леса и реки, зверей и людей. Невероятно, но причудливая эволюция пошла в этом безгранично далеком от нас царстве жизни путем, очень похожим на наш, столь точно совпали условия существования Тарру с земными.

Это облегчает нашу задачу, ведь эволюция и, собственно, даже геологическая история планеты развивались по хорошо известному нам сценарию, разве что крылатые динозавры здесь каким-то образом смогли пережить чудовищную катастрофу, уничтожившую весь их род, и были уничтожены окончательно лишь после череды малоприятных встреч с человеком. Между тем, география и история людей Тарру все-таки отличны от нашей, а потому нуждаются в отдельном разъяснении.

Изначально на Тарру, как и на Земле, был лишь один суперконтинент, и излишне описывать во всех подробностях, как и почему он распался на несколько простых континентов, - стоит только заметить, что не раз за историю планеты они вновь собирались вместе, дабы затем вновь разойтись. Важно то, что на сегодняшний день в этом мире четыре крупных континента: Трас, Морф, Крам и Нинель, - причем Крам и Трас возникли совсем недавно, около семисот лет назад, в ходе так называемого "Освобождения Богов" (далее О.Б.), на деле оказавшегося аномально быстрым расходом двух частей одного континента в разные стороны.

Между тем, люди этого мира существуют очень давно: человеку разумному, без малого, уже восемьдесят тысяч лет. Впрочем, подлинное развитие они начали, как и мы, совсем недавно, то есть около десяти тысяч лет назад. Пройдя все необходимые этапы роста производительных сил первобытного типа, тарруанцы, успевшие заселить своими разобщенными племенами все континенты, кроме самого южного, Морфа, вошли в век товара и государственности с гордо поднятой головой. Тут стоит остановиться, чтобы сделать важное замечание: поскольку слабые ледниковые периоды позволили первым людям быстро перебраться с жаркого юга на уютный север, среди обитателей планеты невозможно найти чернокожих, да и в целом все тарруане на порядок бледнее землян.

 

Империя Яр

Около двух с половиной тысяч лет назад в сердце Траскрама возникает Империя Яров, ныне более известная под названием Старая Империя, а спустя ещё четыреста лет на самом севере того же материка создается демократическая конфедерация племен Войя. Самые подходящие земные аналогии, пожалуй, крайне очевидны, - Римская Империя и греческие полисы. Постепенно Яры добиваются полной гегемонии в своем регионе: своей воле они подчиняют даже материковые окраины, совершенствуют науки и государственное управление, приводят в порядок общественные отношения и правовую сферу жизни людей.

Но, как известно, ничто в истории не может идти гладко: рано или поздно что-то да происходит, причем это что-то, как правило, людьми не то, что не управляется, но, зачастую, даже и не понимается большинством из них. Этим чем-то для Империи Яров оказался Психозный Мор, разоривший весь юг и восток Траскрама в 540 году до О.Б. и уничтоживший целые страны всего за несколько десятков лет. Волны страждущих и искалеченных болезнью беженцев (болезнь уродовала лицо и руки, покрывая их твердой смуглой коркой; также она передавалась по наследству), как правило "неграждан второго сорта" и рабов, захлестнули имперские города, жители которых, в свою очередь, ответили непрошеным гостям погромами и негодованием. Вскоре социальная катастрофа достигла таких масштабов, что Император (Виз Яр Третий) и Старший Совет не нашли иного выхода, кроме как изгнать всех "прокаженных" обратно в пустоши, по окраинам которой была проложена границы и установлены специальные башни-Пределы.

Тогда аристократам и их предводителю показалось, что напасть "вырождения" миновала, поскольку мор угас, а улицы очистились от уродств. Между тем, проблемы Яров только начинались.

Изгнанники из империи, брошенные среди восточных степей и лесов, были крайне многочисленны и, несмотря на свои болезни, упорно отказывались умирать, наоборот, они решили объединиться. В 497 году до О.Б. они захватывают и перестраивают варварский город Цхи-Црах, а к 400 году до О.Б. успешно подчиняют себе все города восточного побережья. Общество "новых варваров" складывалось хаотично: боевые дружины вождей, сложенные по принципу культурной идентичности и преданности самому сильному воину, постоянно воевали между собой и делили территории, пока одна дружина одного вождя не подчиняла себе все прочие.

Подобное сомнительное соседство с избежавшими смерти "прокаженными" откровенно раздражало имперские власти, наглядным свидетельством чего выступают многочисленные исторические документы той эпохи: человеконенавистнические речи и диалоги философов, призывавших всех граждан убивать "не таких, как все" прямо на улицах ярских городов, эдикты и декреты властей, распоряжения о создании карательных и патрульных отрядов для борьбы с "человекоподобными зверьми востока" и т.д.;

Сумерки Отцов

Это могло бы продолжаться бесконечно долго: имперцы ленились собрать силы в кулак и уничтожить варваров, а варвары не могли договориться между собой и боялись нападать на Яр. Однако, прогресс производственных отношений на сельском юге Империи вскоре привел к тому, что местные князья обнаружили острое противоречие между своими интересами феодальных владельцев крестьянских душ и рабовладельческими настроениями северных и столичных элит. После нескольких неудачных попыток южных провинций добиться некоторой автономии через Старший Совет, в период с 141 по 70 годы до О.Б. предводители южной аристократии один за другим объявили о своей независимости от имперской власти.

Одним из первых, кто заявил о своей независимости, был прокуратор (эта должность в империи Яр передавалась по наследству, как и большая часть прочих) провинции Эш, Джер Эшт, описываемый современниками, как крайне харизматичный и талантливый руководитель. С удивительной быстротой Джер смог убедить всех прочих лидеров восставших объединиться сначала в конфедерацию, затем в федерацию и, наконец, в дворянскую республику, - и дать отпор империи вместе.

Боевые действия, политические и культурные метаморфозы в обществах тех лет подробно изучены и описаны историками-тарруанцами, однако, нет никакого смысла говорить о них подробно здесь: гораздо эффективнее и короче будет сообщить об общих тенденциях войны, продлившейся сто сорок два года.

Не прошло и десяти лет, как в гражданскую войну в Империи ввязался Цхи-Црах. Лишь завидев ослабление большого соседа, варвары тут же забыли старые междоусобицы и собрались вместе в громадную Орду. Сперва они встретили серьезное сопротивление на выстроенной столетия назад границе из Пределов, все-таки, Яр до сих пор оставался величайшей из мировых держав. Однако, по мере продолжения войны, сила и воля имперцев к битве стали ослабевать. Варвары же наоборот копили свои силы и, спустя пятьдесят три года с начала войны, наконец-таки смели все Пределы, кроме одного.

К моменту О. Б. Империя Яр погрузилась в хаос: северная конфедерация Войя без особого труда подчинила себе северные провинции, юг и центр страны десятилетиями удерживались мятежниками, а под контролем Императора, которого покинул даже Старший Совет, основавший свою олигархию в старинном городе Ёр, осталось всего несколько угасающих городов, разбросанных по истерзанной войною Могильной пустоши. Поэтому когда Освобождение уничтожило громадную часть варварских земель и разорвало на части сам Траскрам, отделив империю от мятежных регионов, никто не был так рад, как Риз Яр Пятый.

До сих пор доподлинно неизвестно, что произошло в день Освобождения Богов, но, как и всегда в подобных случаях, большинство исследователей придерживается одной из двух версий: либо супервулкан, либо движение тектонических плит. Каждая из версий имеет как свои достоинства, так и недостатки, описывать которые так же излишне: любой, кто смог понять названия версий, поймет и их свойства.

Фактом остается то, что Освобождение Богов положило конец войне, прозванной в народе Сумерками Отцов, и позволило странам, изнуренным бесперебойными конфликтами, вернуться к стезе мирного развития.

 

Время перемен

Новейшая история, исчисляемая во всем мире (кроме Войского Царства и Ёра) от Освобождения Богов, на текущий момент насчитывает семьсот шестьдесят восемь лет. На этот срок пришлось немало войн и конфликтов и, несмотря на то, что некоторые из них были гораздо более кровавыми, чем гражданская война в 1-ой Империи Яров, в конечном итоге их влияние свелось к корректировке экономической политики той или иной мировой державы.

А держав оформилось несколько. Во-первых, после О.Б. сложилась Вторая Империя Яров, реформированная по феодальному образцу и занявшая много более скромную территорию, нежели её предшественница. Большого влияния добилось Царство Войсков, превратившееся из демократической конфедерации в абсолютную монархию. Несмотря на скромные размеры собственно Войи (3/4 территории Траса), сегодня войски имеют колонии и торговые города по всему Тарру.

Дворянская республика мятежников времен Первой Империи вскоре после окончания Сумерек Отцов была узурпирована потомками отца-основателя республики, Джера Эшта, провозгласившими создание Империи Эштен, пошедшей по типичному для любой цивилизации белых людей пути развития. Так, в 670 году в стране произошла Золотая Революция, по итогам которой третье сословие, представленное преимущественно крупной буржуазией, отстранило от власти сословие первое, - духовенство, - и заняло его место. Озлобленные на буржуа и дворян священники подняли свое собственное восстание, по итогам которого на карте мира возникло новое государство - так называемая "Семейная Республика".

Кроме того, за прошедшие со дня О.Б. семьсот с лишним лет людьми восточных континентов был открыт и во многом освоен континент западный, названный по имени женщины-первооткрывателя, Нинель. Ярче всех свою колониальную экспансию на западе проявила, конечно же, Империя Эштен: бравыми гвардейцами Его Величества были основаны многочисленные "Нью-" города, теми же гвардейцами были уничтожены леса и селения местных слаборазвитых аборигенов, вскоре загнанных в специально созданные резервации.

Стоит отметить, что в последние годы в колониях "Нью-Эштена" творится неладное: начавшаяся сорок лет назад промышленная революция разорила и превратила в рабочих громадное количество мастеровых и ремесленников, разрушила слабое единство представителей третьего сословия, вновь поговаривающих о необходимости очередной революции, теперь должной свергнуть и Императора, Джеймса Пятого, и диктатуру крупной буржуазии, осуществляющей свою власть через оплачиваемый из казны национальный концерн "Новый Порядок". И кризисы, сотрясающие имперскую экономику с пугающей периодичностью, только способствуют подобным настроениям.